Но не стану развлекаться их описанием. В общем-то ясно: я почувствовал страх или что-то в этом роде. Если я пойму хотя бы, чего я испугался, это уже будет шаг вперед...
Факир. А не хочешь ли ты сейчас поесть? На этом дереве всего пять плодов. За то, что я тридцать лет хожу сюда молиться, бог Вишну одарил их чудесным свойством...
Я представлял Общество, чтобы, в случае необходимости, опротестовать иск в суде.
На основании моего доклада директор должен был принять меры для ограждения наших интересов...
Красивые шторы и фурнитура Более семи лет в сфере. Вы можете самостоятельно посмотреть коллекции в шоу-румах. Прямые поставки от лучших европейских брендов. Эксклюзивные элементы декора из Франции, Англии, Италии, Германии. Высококлассный сервис. www.infoliodesign.ru
Умер Джон Фаулз. Из его книг, как из «Шинели» Гоголя, вышла добрая половина современной литературы
Писатель, сумевший породить хотя бы одну значимую литературную тенденцию, вызвать к жизни хотя бы одно поколение интерпретаторов, последователей и плагиаторов, по праву считается великим. Как же в этой связи следует классифицировать Джона Фаулза — человека, в одиночку вырастившего на дереве современной прозы не одну, а сразу несколько веток?
Даже если бы после «Коллекционера», вышедшего в 1963 году и заложившего жанровые основы психологического триллера, Фаулз не написал ни единой строчки, его имя все равно было бы вписано в анналы литературы ХХ века. Однако он пошел дальше, и потому сегодня его преемниками с равными на то основаниями могут числить себя и создатель «Молчания ягнят» Томас Харрис, и букеровская лауреатка Антония Байетт (двинувшаяся по дороге, намеченной «Женщиной французского лейтенанта»), и Йэн Макьюэн (отправившийся вслед за «Волхвом»), и еще пара десятков крупных англоязычных (и не только) писателей, объединяет которых, по сути дела, только одно: все они с большей или меньшей последовательностью следуют путями, проложенными для них некогда Джоном Фаулзом.
В России Фаулза ждала особая судьба. Придя к нам с двадцати-, а то и тридцатилетним опозданием, в начале 90-х он был прочитан совершенно «на новенького» — без всяких скидок на временную дистанцию, отделявшую нас от времени создания «Коллекционера», «Волхва» и «Мантиссы», и без оглядки на литературную традицию, ими же порожденную. Во всем мире давно и окончательно перейдя в категорию живых классиков, у нас Фаулз (к этому времени, кстати, практически переставший писать) вновь оказался писателем жгуче, волнующе актуальным. И что же?
За десять с небольшим лет, прошедших с момента «открытия Фаулза в России», его язык стал родным и для нас. Сегодня более или менее осознанные фаулзовские отголоски звучат в текстах доброй половины людей, пишущих по-русски — от Быкова до Акунина. Один известный литературовед сказал как-то о Бродском, что из отдельного культурного феномена тот стал, по сути дела, реалией языка: его запатентованными, безусловно авторскими изобретениями и открытиями люди пользуются сегодня так, как если бы они были ничьими и существовали всегда. И добавил, помнится, что для поэта не может быть более высокой похвалы. То же самое верно и по отношению к Фаулзу: огромное число авторов, пользующихся сегодня его приемами, никогда не задумываются об их создателе. И дело тут вовсе не в человеческой неблагодарности — современная литература настояна на Фаулзе так густо, что вычленить из этого перенасыщенного раствора исходный компонент становится практически невозможно. Да, пожалуй, и не нужно: Джон Фаулз сегодня присутствует едва ли не в каждой фразе каждого текста, в каждой клеточке огромного и многоязыкого литературного организма. И, разумеется, физическая смерть самого писателя уже никак не может повлиять на этот непреложный факт
Источник www.stengazeta.net
Тем временем:
...
О! если бы я был Фаоном, И пламень твой мою б жег кровь, Твоим бы страстным пылким тоном Я описал свою любовь...
