Андрей Каренин. Виктор Пелевин о Фаулзе pro et contra

Интерпретация книг и статей Виктора Пелевина — дело нелегкое и весьма неблагодарное. Как правило, такого рода писатели творят сложные, временами "заумные" картины, так что понять "истинный" смысл написанного временами достаточно сложно. (Этим, кстати, и объясняется ироническое отношение В. Пелевина к словам "реальность", "подлинная жизнь", "настоящий мир".) Впрочем, поклонники этого жанра, вероятно, именно за это Виктора Пелевина и любят. Мы не будем брать на себя смелость в подробном освещении всех смыслов и подтекстов статьи В. Пелевина "Джон Фаулз и трагедия русского либерализма", тем более что в тексте статьи, как нам показалось, явно или "за кадром" фигурирует практически вся мировая литература. Интересно было бы понять, для кого, собственно, пишет Виктор Пелевин, в расчете на какую читательскую аудиторию он создает свои замысловатые тексты? Ответ на этот вопрос существенно пояснит и проблему непосредственного содержания самой статьи.

Из названия статьи следует, что творчество и фигура Джона Фаулза хотя бы отчасти должны стать предметом рассмотрения автора. Это первый вывод, второй же состоит в признании связи между текстами Фаулза и историей российского общества, хотя опять же, слово "либерализм" достаточно многозначно. С первого взгляда логичные выводы после прочтения текста самой статьи оказываются неверными. В статье В. Пелевина фигурируют только два произведения Фаулза: романы "Коллекционер" и "Волхв", названный Пелевиным "Магом" (английское "The Magus", видимо, перевод Б. Кузьминского — "Волхв" чем-то не угодил автору статьи), причем частично пересказывается только "Коллекционер". О, безусловно, интересном творчестве Джона Фаулза более нам ничего автор не говорит. Что же касается связи творчества Фаулза с российском обществом, то здесь, по мнению В. Пелевина, существуют тематические пересечения между короткими эссе на последней странице "Независимой газеты" (а конкретно статьей Александра Гениса "Совок") с дневником одной из героинь фаулзовского "Коллекционера", девушки Миранды. Реальна или иллюзорна ли это связь, вопрос важный и интересный, однако диалог между двумя текстами не столь очевиден на первый взгляд. Пелевин чувствует эту связь метафизически, прибегая к услугам собственной писательской интуиции: ":читая этот дневник, я никак не мог отделаться от ощущения, что уже видел где-то нечто подобное". Этот примечательный факт из биографии В. Пелевина нам как историкам литературы ни о чем не говорит. Сам же автор напоминает нам, что роман Джона Фаулза был написан в 1963 году, то есть до написания Генисом своей статьи, следовательно, английский писатель вряд ли читал "Независимую газету" с эссе "Совок". Статью следовало бы, строго говоря, назвать так "Мои ощущения от чтения Фаулза" или "Чтение Фаулза и размышление о судьбах русского либерализма", это было бы менее броско, но зато связано с содержанием статьи. На основе всего вышесказанного легко вырисовывается образ идеального поклонника данного текста: он должен, в первую очередь, отказаться от строгой логики и дать волю чистому чувству, поэтому людей с техническим складом ума следует сразу же отвергнуть.

В начале статьи В. Пелевин кратко пересказывает содержание романа Джона Фаулза "Коллекционер", причем мысль автора не задерживается на перипетиях романа и достаточно быстро выводит читателя на нужную Пелевину цитату из дневника героини романа. Затем эта цитата извлекается из контекста фаулзовского произведения и переносится в контекст современной отечественной публицистики, где и становится весьма актуальной. Подобную операцию с художественным текстом способны произвести лишь постмодернистски настроенные авторы, так как именно они декларируют полный разрыв текстов с реальностью, их породившей. Таким образом, в категорию идеальных читателей нельзя включить профессиональных филологов, историков, культурологов, не принадлежащих к постмодернистскому крылу нашей культуры. Далее круг лиц, отчаянно не попадающих в число поклонников данного текста В. Пелевина, растет: на это ясно указывает фраза ":которого она называет Калибаном в честь одного из героев Шекспира". Идеальный пелевинский читатель, судя по этому высказыванию, не знает, кто такой Калибан и чье перо ввело этого героя в литературную реальность. Этот факт известен всем читателям произведения великого английского драматурга, поэтому людей, мало-мальски приобщенных к мировой культуре также можно исключить из потенциальных адресатов статьи В. Пелевина. При этом все-таки странно, что В. Пелевин указывает на литературное происхождение Калибана, не указывая аналогичное в случае с "Игрой в бисер", "Вишневым садом" или "Архипелагом ГУЛаг". Очевидно, автор статьи считает, что Герман Гессе, Антон Чехов и Александр Солженицын известны предполагаемому читателю лучше, чем Уильям Шекспир. Здесь в логику автора, на наш взгляд, вкрадывается существенное противоречие. Непонятно, к какой читательской категории обращается В. Пелевин. Можно предположить, что В. Пелевину, сообщающему литературное происхождение героя Калибана, надоедает просвещать своих "темных" читателей и он рассчитывает на их тягу к самообразованию. В общем, портрет идеального читателя получается довольно примечательным: это человек без всякого образования и способности мышления, но отчаянно стремящийся думать как люди с научным складом ума. Идеальный читатель Пелевина на деле не знает элементарных вещей, но одновременно уверен в своей глубокой интеллектуальности и начитанности. Само построение статьи указывает нам на это, роль же самого автора скромна — он лишь помогает таким читателям "выбиться в люди".

В. Пелевин сравнивает ситуацию, описанную в романе Фаулза с состоянием современного российского общества. Миранда Фаулза соответствует, по логике писателя, совкам как всем не способным реагировать на изменившиеся не в их пользу условия жизни. В эту категорию, к слову сказать, попадают практически все, включая старую советскую интеллигенцию, появляющуюся в статье в лице Александра Гениса. Пафос пелевинского текста направлен именно против последней категории лиц. Старые интеллигенты не могут "вписаться" в современную жизнь, полную коварных и безжалостных нуворишей (герой "Коллекционера"), и к тому же повествуют о собственных комплексах на страницах отечественной прессы. В. Пелевин советует им читать произведения Фаулза, где якобы можно найти ответы на все жизненные вопросы. Мы с радостью присоединяемся к такой пропоганде творчества Фаулза, однако нерешенным остается еще один маленький вопрос: внимательно ли сам В. Пелевин читал романы Джона Фаулза. Смысл статьи "Джон Фаулз и трагедия русского либерализма" сводится, строго говоря, к двум тезисам. Во-первых, по логике А. Гениса, под термин "совок" можно подвести всех тех, кто не может найти себе места в условиях новой реальности, в том числе и самого А. Гениса. Во-вторых, трагедия русских либералов во главе все с тем же Генисом состоит в абсолютном непонимании происходивших и происходящих в России событий и, главное, в незнании способа существования в условиях "рынка". В общем, действительно, стоит посочувствовать русским либералом, однако кажется, что сама ситуация несколько надумана или доконструирована самим Пелевиным. Аллегория абсолютной несвободы Фаулза переносится на современное российское общество, но в верности такого отождествления могут быть определенные сомнения. Героиня Фаулза — сама аристократка, социальное противостояние в "Коллекционере" имеет место между старой и новой элитой, причем элитой английского происхождения. Практически все романы Фаулза являют собой диалог автора с английской культурой разных эпох (например, "Коллекционер" и "Волхв" — с Англией середины XX века, "Червь" — XVII века, "Любовница французского лейтенанта" — XIX века). В. Пелевин, очевидно, не отдает себе отчета в том, что Англия — это не Россия и тем более не СССР. Излишне напоминать, что в нашей стране во второй половине XX века никогда не было столкновений одинаковых по своему типу элит. Элиты Фаулза совпадают в материальной стороне дела и различаются по, если угодно, родовой принадлежности, но деньгами обладают и те, и те. Героиня Фаулза оказывается лицом к лицу с абсолютной властью, но ее дневник полемичен не только по отношению к нуворишам, но и к ее собственному аристократическому кругу. Миранда только с помощью такого жестокого опыта экзистенциально прозревает и видит недостатки в том числе и своего прежнего образа жизни: деньги и вседозволенность объединяют и жертву, и палача. Символично, что герой Фаулза выиграл свои деньги в тотализаторе, то есть не приложил никаких усилий для обретения богатства. Это сближает его с Мирандой, которая богата "случайно", по своему семейному статусу. Сталкиваются две одинаковые системы ценностей, это понимает Миранда, именно это и ужасает ее. В современной России дело обстоит принципиально иным образом: трагедия русского либерализма состоит в отчетливом различии систем ценностей старой интеллигенции и новой полукриминальной элиты. Именно поэтому представители первой категории не могут чувствовать себя уверенно в новых условиях. Аналогия с современной Англией посему весьма и весьма малоубедительна. Остается только один вариант существования связи между Фаулзом и современной Россией: дневник Миранды изымается из реальности фаулзовского повествования и становится универсальным, применимым ко всем эпохам высказыванием. Но в этом случае текст Фаулза теряет изначальную авторскую интонацию и превращается из слова английского писателя в факт сознания В. Пелевина. Поэтому мы вынуждены еще раз констатировать малое отношение статьи В. Пелевина к роману Фаулза.

Наша статья названа "Виктор Пелевин: pro et contra", но пока здесь звучали только отзывы "против". Однако все те аргументы, приведенные нами в качестве опровержения мнений В. Пелевина, с легкостью могут превратиться в факты "за". Все зависит от ценностных категорий читательской аудитории. С точки зрения идеальных читателей В. Пелевина, отсутствие строгой, подчас трудной для восприятия логики, сочетание ликбеза с апелляцией к наукообразности и, возможно, главное — полный разрыв с реальным историческим миром, построение своей, "иной" реальности и является гарантом популярности пелевинских текстов. Действительно, Виктор Пелевин строит собственные миры, основываясь на личных многообразных "ощущениях". Нужно признать, что он в данном случае весьма оригинален. В любом случае, популярность В. Пелевина, в большей степени, чем размышления о судьбах русской интеллигенции, свидетельствует о состоянии нашего сегодняшнего общества. Повторимся, сам текст дает адекватное представление об уровне самих читателей. Статистика свидетельствует о преобладании в российской читающей среде идеальных читателей В. Пелевина, в расчете на которых он и пишет свои книги. Вопрос не в том, хорошо это или плохо, это в условиях смены жизненных ориентиров в России закономерно. Однако можно предположить, что время неуверенности в собственных силах закончится, и только тогда станет очевидна ценность В. Пелевина как писателя и старой интеллигенции как осмысленного явления. Все, в принципе, понятно, остается лишь ответить на вопрос: напишет ли Джон Фаулз статью о Викторе Пелевине.
Источник www.pelevin.nov.ru

Тем временем:

... Тогда, сквозь печальную задумчивость, в душе Артура Детерви начинали подыматься непонятные, подступающие слезами в горле, гордость и нежность. Нагнувшись в своем кресле, побледнев от тоски и радости, он смотрел в пестрое отдаление порта так, как будто хотел взглядом переброситься к высоким бортам пришедших издалека стройных судов.
     Когда проходил этот момент волнения, он устало откидывался на подушки и, взяв книгу, смотрел мимо нее.

    II

     Раз рано утром, - так рано, что еще бледное небо сообщало всему бледный и сонный вид, - Артур Детерви проснулся и, не в состоянии будучи снова заснуть, лежал, смотря на выступающий над нижним краем окна морской горизонт. Второе окно приходилось слева от Детерви, и из него виден был порт. Переведя взгляд к этому окну, увидел он вспыхнувшую за рамой струйку белого пара, такую маленькую отсюда, что воображением можно было принять ее за струйку дыма, выпущенную из трубки курильщиком. Она кипела, резко восходя вверх; затем Детерви услышал, как едва дрогнули оконные стекла и, продолжая легко дрожать, наполнили комнату как бы гулом двигающихся на стекле шмелей. Низкое, как подымаемый тяжкий груз, далекое, сжимающее слух, "о-о-о-о-о!", приближаясь издалека сильными, наваливающимися волнами, заставило Детерви поднять голову. Нет сомнения, то была сирена - гудок трансатлантика "Эквадор", звук, зовущий и вместе приковывающий слушать неподвижно. Из всех ревов и гулов порта больше всего волновал Детерви именно этот страшный, как судьба, звук оглушительного гудка.
     То был не рев, не вой, но вой и рев вместе. Наконец струя пара угасла. Звук, оканчиваясь, сошел к самой низкой ноте и, как бы зачеркнув сам себя этим обрывом, исчез, как бы улетел прочь...

Грин Александр Степанович
«Голос сирены»