Его собственный урожай еще не созрел для жатвы, но мальчик словно слит в одно целое с этим полем: оттого то ему и было так страшно. Страшна не сама смерть, не смертная боль от ножей жатки, не вопль, не окровавленные обрубки ног… но то, что так легко умереть, уйти из жизни прежде, чем снова созреет пшеница.
Непостижимая чистота; непреходящее одиночество.
Он смотрит вниз, почти скрытый листвой. Смотрит на мир глазами укрытой от чужих взоров птицы.
Я нащупываю в его кармане складной нож, вытаскиваю наружу, вонзаю в краснозем – очистить от грязи и гадости: этим ножом были удалены внутренности двух кроликов, печень, кишки… еще слышен отвратительный запах. Мальчик встает, оборачивается к дереву и принимается вырезать на стволе бука свои инициалы. Глубокие надрезы, сняты полоски серой коры, открывается сочная зелень живой сердцевины ствола. Прощай, мое детство, прощай, сновиденье.
«Д. Г. М».
И чуть ниже: «21 авг. 42».
Игры
– Так и напиши.
– Нет.
– Ты просто должен это написать. Он улыбается в темноте:
– Дженни, в творчестве нет никаких «должен».
– Ну – можешь.
Тоном строгого папаши он произносит:
– Тебе давно пора бы заснуть.
Но сам он стоит у окна совершенно неподвижно, пристально вглядываясь в ночь; из темноты комнаты он смотрит на пальмы и пойнтсеттии, на широкие листья рицинника в саду; и дальше – за ограду сада, деловая часть города, безбрежное плато обычной, ювелирно сияющей огнями ночи. Он на долгий миг закрывает глаза – потушить это сияние.
– Тут призраков полно. В конце концов они тобой завладевают.
– Ну вот, теперь ты в ложную романтику ударился.
– Ты хочешь сказать, что меня до сих пор еще не обнаруживали мертвецки пьяным в студийном буфете?
– Ох, Дэниел, что за чушь!
Он не отвечает. Тишина. Вспыхивает огонек зажигалки. В оконном стекле на мгновение он видит лицо, длинные волосы, янтарный очерк дивана. И белизну – там, где распахнуто темносинее, не стянутое поясом кимоно. Прелестный ракурс; особенно прелестный потому, что ни одна камера, ни один кадр никогда в жизни не смогут его запечатлеть. Зеркала. Темная комната. И эта красная точка в стекле – непослушанья алое пятно – в сочетании с темно синим там, в глубине; алмазы и гранаты внизу и сияние небесных огней. Она говорит очень тихо:
– Будь помягче, а?
Это ужасно, это подступает как тошнота в неподходящий момент: живущий в нем мальчишка подросток по прежнему восхищается тысячу раз виденной россыпью огней за окном, его по прежнему волнует этот символ успеха; он самоуверен, он всего добился сам; он высмеивает все, что успел узнать, все, чему научился, все, что ценил.
Он отворачивается от окна, проходит через комнату к столику у двери: столик – поддельный «бидермейер» .
– Ты чего нибудь хочешь?
– Только тебя. И неразбавленным. В порядке исключения. Он наливает себе виски, разбавляет содовой, отпивает глоток; добавляет еще воды; поворачивается к ней:
– По правде говоря, я должен бы тебя уложить спать.
...
И все чаще и чаще взгляд ее останавливался на графе. Вместе с покоем,
вместе с этой тихой, вечно однообразной жизнью в ее сердце зародилось
чувство благодарности, которое все росло.
Когда они уезжали из Алжира, врач сказал, что можно надеяться на ее
полное выздоровление. Граф отвернулся, но она все-таки заметила слезинку,
скатившуюся по его щеке. И вдруг у нее явилось желание еще увеличить его
радость, и она дотронулась до его руки. Она почувствовала, как трепещет все
его тело; тогда она улыбнулась и сказала:
- Винцент, я хочу выздороветь для тебя.
В первый раз она произнесла его имя, в первый раз она сказала ему "ты"
и в первый раз она до него дотронулась. Он посмотрел на нее - и выбежал из
комнаты, не владея больше собой. Но когда она посмотрела ему вслед, то на
лице ее снова появилось выражение досады и горечи.
- Ах, если бы он только не плакал!
И все-таки ее благодарность и сострадание к нему все росли в ее сердце.
К этому присоединялось чувство собственной виновности, сознание долга
отплатить за эту великую любовь. Вместе с тем она проникалась мало-помалу
уважением к этому безграничному чувству, она восхищалась этой необыкновенной
любовью, которая в одну секунду порождала так много, что этого могло хватить
на целую человеческую жизнь. И вот она убедилась наконец в том, что для этой
любви нет ничего невозможного, что на ее долю выпало чувство, такое великое,
такое прекрасное, такое необыкновенное, какое проявляется только однажды в
течение целых столетий. И позже, когда в ней зародилась любовь - и когда она
полюбила - то она все-таки любила не его, а его великую любовь.
Этого она ему не говорила, она знала, что он не поймет ее, но она
делала все, чтобы он был счастлив. И только единственный раз она сказала ему
"нет".
Это было, когда он попросил ее стать его женой.
Однако граф не сдавался, и борьба между ним и ею продолжалась целые
месяцы...
