По сравнению с XVIII веком человечество во многих отношениях ушло
далеко вперед, и все же в решении краеугольного простого вопроса шейкеров
- какая же мораль оправдывает вопиющую несправедливость и неравенство в
человеческом обществе - мы не продвинулись ни на шаг. В первую очередь
потому, что мы совершили очень серьезный грех: изменили отношение к
понятию "посредственность", которое, в сущности, означало разумную и
достойную умеренность. Достаточно проследить, как мы (по мере
самоутверждения индивидуализма) перетолковывали и унижали само слово
"посредственность", пока оно не приобрело нынешнее значение. Это плата,
которую природа украдкой востребовала с людей XX века за осознание ими
своего "я" - одержимость своим "я", ставшим чем-то вроде "дара данайцев".
Если биологический вид на своем жизненном пространстве не в меру
разрастается, он не может приветствовать не в меру страстную тягу
отдельной особи к излишеству, невоздержанности. Когда преизбыточность
приравнивается к преуспеянию, обществу грозит суд пострашнее Страшного.
Я давно пришел к выводу, что всякая государственная религия - идеальный
пример формы, которая создана для уже не существующих условий. Если
спросить меня, каким явлением жизни для блага настоящего и будущего лучше
было бы пожертвовать, что следует выбросить на свалку истории, я без
колебаний отвечу: все государственные религии. Я ни в коем случае не
отрицаю их былой значимости. И тем более не зачеркиваю (да и кто из
писателей стал бы?) тот начальный этап или момент в истории каждой
религии, в какое бы дикое мракобесие она потом ни выродилась, - тот миг,
когда стало ясно, что прежний, негодный уже остов пора уничтожить или по
крайней мере приспособить к новой среде. Но сегодня мы сделались такими
искушенными, что уже и не меняемся; мы слишком эгоистичны и слишком
многочисленны, слишком закабалены, по выражению шейкеров, "порождением
нечистого, многовластным "я", слишком равнодушны ко всему, кроме себя,
слишком напуганы.
Я сожалею не о внешней форме, а об утраченном духе, доблести и
воображении, которые заключало в себе слово Матери Анны Ли, ее Логос. Об
утраченной, почти божественной "фантазии".
.....
Оружия при нас не было, и были мы безобидные, как спеленатое
дитя, а
скакать от конных было бы очень даже глупо.
Секлетарь мой - напужанный этими злыми врагами, и стало
ему очень
плохо. Вижу, прицеляется сигать с повозки и бечь! А куда бечь,
и сам не
знает. Говорю я ему:
- Ты, Никон, прищеми хвост и не рыпайся! Я председатель
Ревсовета, а ты
при мне секлетарь, то должны мы с тобой и смерть в куче принимать!..
Но он, как несознательный, сигнул с повозки и пошел щелкать
по степу,
то есть до того шибко, что каи будто и гончими не догнать, а на
самом деле
конные, увидамши такое бегство по степу подозрительного
гражданина,
припустили за ним и вскорости настигли его возле кургашка.
Я благородно слез с повозки, проглотил все неподходящие
бумаги и
документы, гляжу, что оно дальше будет. Только вижу, поговорили они
с ним
очень немножко и, сгрудившись все вместе, зачали его рубать
шашками
крест-накрест. Вдарился он обземь, а они карманы его обшарили,
повозились
возле и обратно на коней, сыпят ко мне.
Я вижу, шутки шутками, а пора уж и хвост на сторону, но
ничего не
попишешь - жду. Подскакивают.
Попереди атаман ихний, Фомин по прозвищу. Залохмател весь
рыжей
бородой, финозомия в пыле, а сам собою зверский и глазами лупает.
- Ты самый Богатырев, председатель?
- Я.
- Переказывал я тебе председательство бросить?
- Слыхал про это...
