Эта книга - вовсе не биографическое повествование о той второй женщине,
хотя заканчивается моя история именно в ту пору, которая считается датой
ее рождения, и как раз в тех местах, где она родилась. Я дал
новорожденному младенцу имя этой исторической личности; и все же не стоит
считать мою книгу историческим романом. Это - "фантазия".
Джон Фаулз. 1985 г.
* * *
Последний день далекого от нас апреля. По глухой пустоши на юго-западе
Англии продвигается цепочка всадников. На эту угрюмую возвышенность весна
еще не добралась, небо затянуто беспросветной хмурью, и от спутников веет
гнетущей тоской, понятной всякому, кто совершал путешествия в это унылое
время года. Торфяник, через который пролегает тропинка, ощетинился
мертвыми стеблями вереска. Поодаль пустошь круто обрывается, и внизу
открывается долина, сплошь поросшая лесом; листья на деревьях еще не
начали распускаться. Дальше местность теряется в сизом тумане, цвет
которого под стать неярким одеждам путников. Воздух застыл в томительном
безветрии. Только далеко на западе в небе сияет тонкая желтая полоска,
внушая надежду на перемену погоды.
Во главе безмолвной кавалькады мужчина лет под тридцать. На нем
темно-коричневый сюртук, сапоги и треуголка с заломленными краями,
обшитыми неброской серебристой тесьмой. Панталоны всадника и ноги его
гнедого коня запачканы грязью, грязь и на одежде его спутников: как видно,
путь их сегодня лежал через болотистые места. Всадник слегка ссутулился,
отпустил поводья и невидящими глазами смотрит на тропинку. За ним на
гладкой приземистой лошадке едет мужчина постарше. Он одет в серый сюртук
и черную шляпу - проще, чем у первого. Этот второй ездок тоже не глядит по
сторонам; дав своей смирной лошадке полную волю, он уткнулся в маленькую
книжицу, которую держит в свободной руке. Следом выступает крепкий,
выносливый жеребец, на него взгромоздилось сразу двое ездоков. На одном -
кожаные штаны и куртка поверх короткого камзола из плотной ткани; голова
его непокрыта, длинные волосы сзади завязаны в узел. Правой рукой он
поддерживает молодую женщину, которая сидит на коне боком, прислонившись к
груди спутника. Она кутается в коричневую епанчу с капюшоном, из-под
епанчи видны только глаза и нос. Жеребец тащит за собой в поводу вьючную
лошадь. Поклажа - свертки и узлы - кучей уложена на деревянной раме под
веревочной сеткой; с одного бока к раме приторочен кожаный дорожный баул,
с другого - деревянный сундучок с медными наугольниками.
...
Провисший потолок чердака круто скашивался к невысокому карнизу. Было
темно, и телесное сознание лежавшего, приняв на себя функцию зрения,
изобразило перед его умственным оком, как вот это его неподвижное тело
начинает фосфорически светиться от неуклонного распада, заложенного в него
еще при рождении, плоть умирает, питаясь сама собой, но продолжает
существовать, бережливо потребляя сама себя в своем новом становлении, и она
никогда не умрет, ибо Я есмъ Воскресенье и Жизнь{4} Тот червяк, что пристроился
к мужчинам, должен быть страстным, худым и волосатым, а те, что к женщинам,
к нежным девушкам, из которых каждая - как нечаянно услышанный отрывок
стройной мелодии, те и сами должны быть миловидны и обходительны, они же
погружаются в красоту, они же кормятся красотой, что впрочем для Меня не
больше чем кипение нового молока для Меня, который есть Воскресенье и Жизнь.
Было темно. Умиранье дерева смягчается в наших широтах; пустые комнаты
не скрипели и не потрескивали. Может быть, впрочем, со временем дерево
становится таким же, как и всякий скелет, - тогда, когда уже истратятся
рефлексы прежних принуждений. Кости, может быть, лежат на дне моря {5} в
подводных пещерах, согнанные туда угасающими отголосками волн. И конские
кости проклинают там своих бездарных былых всадников и выхваляются друг
перед дружкой тем, чего они бы достигли с первоклассным наездником в седле.
Но кто-то всегда распинает первоклассных наездников. Так что, пожалуй, лучше
костям мирно постукивать друг об друга, когда ворошат их последние гаснущие
колебания волн в пещерах и гротах морей.
где также и герцог Бульонский и Танкред тоже
Его скелет опять простонал. Поперек тех двух парных прозрачностей в
стеклянном полу каурый конек все еще мчался галопом, не слабея и не
подвигаясь вперед, держа направление на конюшню, в которой поставили сон...
