В углу гаража в шезлонге полулежал мужчина в штатском с обрезом на коленях и крепко спал. Он не проснулся, даже когда в гараже появились двое непрошеных гостей...
Желание? Стремление к
цели? Наслаждение?
Потерев лоб, Мортонсон громко, хоть и слегка дрожащим голосом,
выговори..
Их обычно изображали в виде юных, прекрасных, застенчивых дев, любивших
уединение; они чаще всего - являлись в разных одеждах, соответствовавших тем
искусствам либо наукам, которым покровительствовали.
Lempriere. Under "Musae" (3)
Оно сознавало, что погружено в пронизанную светом бесконечную дымку,
как бы парит в ней, словно божество, Альфа и Омега (4) сущего, над океаном
легких облаков, и смотрит вниз; потом, после неопределенно долгого перерыва,
уже не испытывая такого блаженства, оно восприняло чуть слышимые звуки,
размытые тени где-то на периферии сознания... Это резко уменьшило ощущение
бесконечности пространства, витания в эмпиреях, создав впечатление чего-то
гораздо более тесного, вовсе не такого вместительного и дружелюбного.
Оттуда, словно в неотвратимом стремительном падении, оно услышало, как тихие
звуки нарастают, обращаясь в голоса, увидело, что размытые тени
фокусируются, превращаясь в лица. Будто в неизвестном иностранном фильме -
ничто не казалось знакомым: ни язык, ни место действия, ни состав
исполнителей. Образы и эмблемы проплывали, то сливаясь на миг, то разделяясь
вновь, как мириады амеб в озерной воде, в деловитой, но бесцельной суете.
Эти сочетания форм и ощущений, соединения морфем и фонем возвращались
теперь, как алгебраические формулы школьных дней, когда-то бессмысленно
заученные наизусть и навсегда отложившиеся в мозгу, хотя к чему их можно
было бы теперь применить, зачем они вообще существуют- давным-давно накрепко
забыто. ОНО явно обладало сознанием, но не обладало ни местоимением - тем,
что позволяет отличить одну личность от другой, ни временем, что позволяет
отличить настоящее от прошлого и будущего.
Еще некоторое время блаженное ощущение превосходства, сознание, что
каким-то образом удалось взобраться на самый верх некоего нагромождения,
сосуществовало с этим чувством безличности. Но вскоре и это ощущение было
жесточайшим образом рассеяно неумолимым демоном реальности. Головоломный
психологический кувырок, и ОНО оказалось вынужденным сделать неминуем вывод,
что вместо величественного парения в стратосфере, на ложе из ямбических
пятистиший, ОНО на самом деле лежит на спине в обыкновенной кровати. Над
головой-настенная лампа: аккуратный прямоугольник, перламутрово-белый
пластмассовый плафон. Свет. Ночь. Небольшая серая комната - светло-серая,
такого цвета бывают крылья у серебристой чайки. Лимб, где никогда ничего не
происходит, терпимое ничто. Если бы не две женщины, пристально глядящие
сверху вниз -на него.
Безмолвный упрек на том лице, что поближе и потребовательнее; ОНО
вынуждено волей-неволей сделать еще один вывод: по какой-то причине именно
ОНО оказалось в центре их внимания и даже стало чем-то вроде "Я".
... Разница в степени признания тут ни при
чем: я влюблен во всех этих славных серебряно-вековых ребятишек, от позднего
Фета до раннего Маяковского, решительно во всех, даже в какую-нибудь
трухлявую Марию Моравскую, даже в суконно-камвольного Оцупа. А в Гиппиус -
без памяти и по уши. Что до Саши Черного - то здесь приятельское отношение,
вместо дистанционного пиетета и обожания. Вместо влюбленности -
закадычность. И "близость и полное совпадение взглядов", как пишут в
коммюнике.
Все мои любимцы начала века все-таки серьезны и амбициозны (не исключая
и П. Потемкина). Когда случается у них у всех, по очереди, бывать в гостях,
замечаешь, что у каждого чего-нибудь нельзя. "Ни покурить, ни как следует
поддать", ни загнуть не-пур-да-дамный анекдот, ни поматериться. С башни Вяч.
Иванова не высморкаешься, на трюмо Мирры Лохвицкой не поблюешь.
А в компании Саши Черного все это можно: он несерьезен, в самом желчном
и наилучшем значении этого слова.
Когда читаешь его сверстников-антиподов, бываешь до того оглушен, что
не знаешь толком, "чего же ты хочешь". Хочется не то быть распростертым в
пыли, не то пускать пыль в глаза народам Европы; а потом в чем-нибудь
погрязнуть. Хочется во что-нибудь впасть, но непонятно во что, в детство, в
грех, в лучезарность или в идиотизм. Желание, наконец, чтоб тебя убили
резным голубым наличником и бросили твой труп в зарослях бересклета. И все
такое. А с Сашей Черным "хорошо сидеть под черной смородиной" ("объедаясь
ледяной простоквашею") или под кипарисом ("и есть индюшку с рисом"). И без
боязни изжоги, которую, я замечал, Саша Черный вызывает у многих
эзотерических простофиль.
Глядя на вошь, Рукавишников почесывает пузо, Кузмин - переносицу, Клюев
- чешет в затылке, Маяковский - в мошонке. У Саши Черного тоже свой
собственный зуд - но зуд подвздошный - приготовление к звучной и точно
адресованной харкотине.
Во всяком случае, четверть века назад, когда я ..
